ДайДорогуДураку (главы из повести)

Девушка лежала на полотенце у самой воды, закрыв глаза. Её загорелое, ухоженное тело прикрывали лишь два лоскута ярко-жёлтого купальника. Лёгкий ветер с моря шевелил края полотенца и коротко стриженные каштановые волосы. Сашка сидел неподалёку прямо на гальке, облокотившись на полусогнутые руки, и изредка поглядывая на незнакомку. Будто почувствовав эти взгляды, девушка открыла глаза, села. Достав из рядом лежащей сумочки пачку "Slime", повернулась к Сане:

— Простите, у Вас нет зажигалки?

Голос у неё был негромкий, чуть влажный, как дыхание вечернего бриза. Гуськов с готовностью достал из кармана сложенных джинс зажигалку, передвинулся ближе.

— Спасибо... Кира. – протянула она ладошку. Сашка осторожно, боясь оцарапать тонкую кожу мозолями , взял её ладонь в свою:

— Саня. – и, не удержавшись, склонился, поцеловал руку.

— Да Вы джентльмен, сударь! – Кира не торопилась отнять руку; Саня с явным сожалением выпустил её.

— Ты здесь отдыхаешь, или местный? – Кира непринуждённо перешла на "ты".

— В командировке. Водитель я.

— Ух ты! Дальнобойщик, значит?

— Да я и сам уже не знаю, кто я... — Сашка плотно обхватил колени руками. — В море раньше ходил, механиком на траулере. А теперь от тюлькиного флота и следа не осталось, ни рыба, ни механики никому не нужны. Вот, асфальтовое море бороздю...

Кира засмеялась:

— Не бороздю, а борожу... в смысле, борозжу... ай, ну тебя! Ты сам откуда?

— Питерский. Завтра домой.

— Ничего себе, встретились! – Кира удивлённо поглядела на Гуськова. – Я тоже из Питера... Слушай, а ты можешь забрать меня с собой? Билетов нет, два дня уже в очередях на вокзале торчу.

— С удовольствием! Только, это: комфорт у меня минимальный... Как говорится, удобства во дворе.

— Так сразу и с удовольствием? – Кира снова засмеялась, лукаво прищурившись, и Сашка почувствовал, что краснеет. – А где твоя машина стоит?

Ночь на юге наваливается всегда неожиданно, словно вынырнув из ближайшей подворотни. Саня и Кира шли по кромке берега, болтали о всякой ерунде, брызгались, иногда невзначай касаясь друг друга, смеялись . Солнце вертикально соскользнуло в море, и тут же в почерневшем небе зажглись огоньки. Сашка зачерпнул в пригоршни воду, осторожно, чтобы не расплескать, поднёс Кире: в ладонях, отражаясь в воде, плескалась звёздочка.

— Ой, как здорово! – она взяла Сашкины руки в свои. – Давай, отпустим её? Пусть домой летит!

Они синхронно резко подняли руки, тут же попав под самодельный дождик, и расхохотались. — А ты романтик, оказывается... Может, и стихи пишешь?

— Бывает иногда... Не стихи это, конечно, так – рифмую, что на ум придёт.

— Ла-адно, не скромничай! Прочтёшь что-нибудь? Про любовь.

— У меня как-то не получается про любовь, Кира, – Саня извиняющимся взглядом посмотрел на неё, - про дороги пишу, про море, про Питер...

— Ну, всё равно, прочти, какое хочешь – интересно же!

Сашка задумался, перебирая в памяти строчки.

— Ну, слушай, коротенькое:

Разводим кошек, лохов, и мосты,

глядим в Неву, как триста лет назад,

уходим — кто в моря, а кто в «Кресты»,

но возвращаемся всегда в свой Ленинград.

— Интересно!.. А почему вдруг про «Кресты», у тебя сидит кто?

— Почему сидит? Не-а, просто сравнение такое, Кира. Человек может уйти надолго, на пол-жизни, но потом всё равно возвращается туда, куда его тянет.

— А ещё что-нибудь, повеселее, можешь?

— Запросто:

Пророс насквозь пират ракушкой

за зиму долгую в порту.

Эй, капитан! Плесни-ка в кружку —

пусть разольётся по нутру

ямайский ром. А мы покуда

натянем туже такелаж:

нам что Багамы, что Бермуды:

готов к походу экипаж!

Вот и пришли, во-он моя «лошадка» пасётся... Ты где ночуешь?

— Тут недалеко, у подруги. Во сколько выезжать будем?

— Хочу пораньше, чтобы за два дня домой добраться. Часов в шесть утра годится?

— Оки, жди! Я обычно не опаздываю. – Кира улыбнулась, легко коснулась Сашкиной щеки губами и растаяла в темноте.

В третьем часу ночи грузовик вполз на стоянку, не доехав километров семьдесят до Москвы. Кира давно уже смотрела сны, устроившись на спальном месте. Сашка заглушил двигатель, посидел пару минут, тупо пялясь в потухшие приборы, и осторожно, стараясь не хлопнуть дверью, вышел на воздух. Земля под ногами качалась и подрагивала, усталость сводила судорогами сухожилия её дорог. Гуськов обошёл вокруг машины, проверил колёса, закурил.  Ныли спина и плечи от двадцатичасового сидения за рулем, ныли колени и икры. Саня пару раз присел, хрустя коленными суставами, взяв руки в «замок», покрутил влево-вправо торс, и полез в кабину. Задёрнув занавески, достал из бардачка одеяло, расстелил его на сиденье, снял рубаху. Кира шевельнулась, спросила сонно:

— Мы где сейчас?.. Почему ты не ложишься?..

— Спи, Кира, спи... Я ложусь.

— Тебе отдохнуть надо, на сиденье не выспишься, неудобно, дурачок... Ложись рядом - она обхватила рукой его шею, притянула к себе, вытянувшись стрункой и слегка прогнувшись в пояснице. Оказавшись лицом к лицу и почувствовав на щеке Кирино дыхание, Сашка ткнулся ей носом в ключицы, крепко прижал к себе, чувствуя на губах вкус горячей, с запахом солнца и моря, кожи, грубо подмял под себя, раздвинув ноги коленом, задрал платье и запустил руку в трусики. Пальцы погрузились во влажную теплоту, Кира задышала часто, прижимаясь к Сане всем телом и впиваясь ногтями в спину...

Следующий день Кира ехала молча, глядя в боковое окно, часто курила. Гуськов пытался разговорить её, рассказывал смешные случаи из своей жизни, вспоминал анекдоты, но Кира не смеялась, отвечала односложно. Вроде и рядом была, только руку протяни, но – как за полиэтиленовой плёнкой, глушащей звук и превращающей человека в расплывчатый силуэт. В конце концов Сашка не выдержал, резко затормозил и встал на обочине, подняв клубы пыли.

— Кира... Не молчи, пожалуйста! Если я тебя обидел, вёл себя по-хамски – ну, пощёчину влепи, что ли! Хочешь, я сейчас по рации любую машину тормозну, скажу, что сломался – довезут, если тебе неприятно со мной общаться.

Кира повернула к нему лицо и положила ладонь на его руку; в глазах у неё плавились слезинки:

— Нет, Саша, не надо другую машину... Мне было очень хорошо с тобой этой ночью, но... ты ведь совсем меня не знаешь, кто я, что я...

— А разве это имеет значение, Кира?! Ты ведь тоже не знаешь про меня ничего, кроме того, что я питерский водила!

— Ты – водитель... А я в эскорт-сопровождении работаю.

— Ну и что? Экспедитором, что ли? – не сразу понял Саня, пожимая плечами.

— Не экспедитором. Проститутка, если так понятнее... Разочарован?

Сашка насупился, посерьёзнел. Помолчав недолго, взял холодную, бледную, словно потерявшую жизнь и даже загар, руку Киры.

— Знаешь... Даже если человек абсолютно белый и пушистый, для кого-то он всё равно будет чернее гуталина. И наоборот, можно быть полным дерьмом, но всегда найдётся тот, для кого ты лучший на свете... Я вот сейчас подумал: все мы в этой стране проститутки поневоле, всех нас раком поставили. Кто-то руки продаёт за копейки, кто-то мозги. Политики совестью торгуют, не задумываясь.

— Да ты ещё и философ, ко всему прочему... – Кира грустно усмехнулась, взъерошила ему волосы. – Ладно, не парься, крути свою баранку.

К вечеру въехали в Питер.

— Тебе куда?

— У «Звёздной» высади, дальше сама доберусь.

— Так давай до дому довезу, мне торопиться некуда.

— Не надо, Саша... Ни к чему тебе знать, где мой дом. И вообще... знаешь, ты меня не ищи, не надо. Пожалуйста...

Сашка молча вышел из кабины, помог Кире вытащить сумку.

— Может, всё же увидимся когда? Когда сама захочешь, Кира. Давай я тебе хоть телефон оставлю.

— Увидимся. Конечно, увидимся, Саш. Если меня к тебе потянет – я обязательно вернусь, и телефон для этого не нужен. Пока! – Кира грустно улыбнулась, скользящим движением чмокнула его куда-то в область уха, и побежала к метро. Уже на самом входе она, не оглядываясь, подняла левую руку над головой и помахала, прощаясь.

* * *

— ...в Греции сотрудниками Интерпола был обнаружен труп давно разыскиваемого киллера Анатолия Р., по кличке «Солёный». Вместе с ним была убита молодая женщина, возраст около 27 лет, предположительно любовница Солёного. Всем, кто может сообщить что-либо о личностях убитых, просьба позвонить по телефонам УВД города : 943-... , или 02.

На экране телевизора появилась заставка, поделенная пополам: слева фото мужчины с серыми жёсткими глазами, справа – фотография улыбающейся женщины с короткой каштановой стрижкой.

«Вот и встретились, Кира... вот и встретились...» — подумал Сашка, и вышел на балкон покурить.

Июль 2009-май 2012

     Дождь, начавшись вечером с ленивой мороси, за ночь набрал силу и к утру превратился в ливень. Эскадрильи туч, пикируя на здания, улицы и мосты, сбрасывали боекомплект водяных струй и уходили на запад, уступая место новым эскадрильям. Город плыл. Океанскими лайнерами плыли высотки Комендантского Аэродрома и Гражданки; неповоротливыми дредноутами качались на параллельных курсах Лиговский проспект и улица Марата; выставив перископы шпилей, лежали в дрейфе Адмиралтейство и Петропавловка. Плыли окурки и трамвайные билетики, исчезая в водоворотах ливневой канализации; плыли клерки и работяги, всасываемые воронками метро; в потоке капюшонов и зонтов плыл на работу и Сашка Гуськов.
      С трудом открыв массивную стальную дверь, ведущую на склад, Саня увидел, как из подворотни вынесло под парусом огромного зонта худенькую фигурку провизора Марины. Он придержал дверь. Марина влетела в подъезд, захлопнула парус-зонт, обдав Сашку брызгами, хлопнула длинными ресницами и, привстав на цыпочки, звонко чмокнула его в щёку:
-- Ой, спасибо, Шурик, ты у нас такой джентльмен!..


-- Саша, помоги девочкам сегодня на складе! Ночью машина с товаром пришла, у них завал. Заодно и свой груз на Оренбург скомплектуешь.
-- Хорошо, Ленсемённа! – улыбнулся Саня. – Выезжать сегодня?
-- Можешь и сегодня, в дождь, говорят, выезжать – хорошая примета. А устанешь, так утром поедешь, гонки устраивать незачем, успеешь. – Директор проплыла в свой кабинет.
Гуськов зашёл в бухгалтерию, снял трубку телефона и набрал свой домашний номер.
-- Алё! Привет, солнце. Я сегодня уже не появлюсь… ага, в рейс… в Оренбург… ну, не волнуйся, котёнок, с дороги буду звонить по возможности… ладно, пока, целую!


      Весь день прошёл в беготне с коробками, коробочками, тюками и канистрами; склад наполнился острой смесью запахов лекарственных трав, спиртовых настоек и формалина. К вечеру, когда полученный товар был относительно рассортирован, распакован и растолкан по полкам и углам, усталый народ потянулся в подсобку к закипающему чайнику. Вывернули карманы, сбросились на хлеб и колбасу; хитро подмигнув, кладовщица Надя выставила на стол упаковку настойки боярышника. Каждый устроился, где смог: кто на подоконник присел, кто на перевёрнутый ящик, кто – на корточках, привалясь спиной к стене. Сашка с кружкой горячего чая в руке втиснулся между Мариной и завскладом Асей на продавленный кожаный диван, стоящий здесь, пожалуй, со времён Петра.
-- Ну что, девчонки, по пять капель? – одним движением он скрутил пробку с флакона.
-- Капай! – Марина подставила свою кружку.
-- Что, и разбавлять не будешь? – с сомнением глянул на неё Гуськов. --Семьдесят оборотов, между прочим. Да и кружечка у тебя «сиротская», туда не один флакон войдёт…
-- А тебе жалко? Я замёрзла и отсырела, меня обнять надо! – Марина кокетливо прижалась к Сане.
-- Давай-давай, Сашок, поухаживай за дамами! – засмеялась Ася, пододвигая и свою чашку.
      Через полчаса подсобка мерным гудением напоминала улей. Надя, как заправский иллюзионист, откуда-то извлекла ещё одну упаковку. В дверь заглянула Елена Семёновна.
-- Марина, а что там за коробка поперёк коридора стоит?
-- Ой, -- всплеснула руками Маришка, -- совсем забыла! Саш, поможешь?
-- Легко! – согласился захмелевший Саня.
      Упаковка оказалась тяжёлой. Волоком втащив её на забитый под потолок склад, Сашка перевёл дух:
-- Куда её?
Марина оглядела тесное помещение, подумала и ткнула пальчиком в угол:
-- Давай туда, к тюкам. Завтра все разъедутся, посвободнее станет, тогда и распакую.
Гуськов, с трудом оторвав от пола картонный короб, перенёс его, осторожно перешагивая через нагромождения товара, и, поставив на указанное место, рухнул на тюк с марлей, широко раскинув руки. Марина рухнула рядом. Притянув девушку за плечи, Саня почувствовал, как под мышку ему упёрся упругий колобок Марининой груди. Не удержавшись, он чмокнул её в нос. Марина блаженно потянулась, приподнялась на локте, и, чуть тронув губами губы Сашки, шепнула:
-- Пойдём назад, Шурик. Нехорошо, подумают чего…
-- Пойдём. – кивнул Саня. Он поднялся сам, взяв Марину за руки, помог подняться ей. Перед тем, как выйти со склада и выключить свет, он снова приобнял Маришку и поцеловал.


      За время их короткого отсутствия в подсобке ничего не изменилось, разве что лица присутствующих сильнее раскраснелись, да разговоры стали громче. Ася переругивалась с Чумакиным:
-- Козлы вы все, мужики, по природе!
-- Ага, -- согласно кивал Валерка, -- исключительно благодаря женщинам у некоторых особей рожки растут…
-- Дурак!.. Я не то имела в виду!.. Вот где ваше рыцарство хвалёное, вежливость элементарная?
-- Асечка, ну не все же хамы, -- встряла в разговор Марина, -- Шурик у нас, например, всегда вежливый, и поможет, если надо, и…
-- Исключения только подтверждают правило! -- отмахнулась Ася, -- Саш, скажи, ты женщинам в транспорте место уступаешь?
-- Смотря кому, -- пожал плечами Гуськов, -- бабулькам уступаю, беременным, само собой. А молодым мамашам – нет.
-- Почему?! – возмутилась Ася. – Вот тебе и джентльмен!.. Я сама молодая мамаша: пацана из детсада заберёшь, по магазинам с ним пробежишься, потом тащишься, как верблюд, с кучей сумок и ребёнком под мышкой – знаешь, как тяжело?!
-- Догадываюсь. А если тебе место уступят, ты сама сядешь, или сына устроишь?
-- Конечно, сынулю – он же маленький!
-- Вот-вот. То есть я, взрослый и уставший на работе мужик, по сути должен уступить место пацану – это, по твоему, нормально? А ты с котомками будешь висеть над отпрыском и сюсюкать: «ах, маленький, потерпи, мы скоро приедем». Ася, солнце, ты его раз усадила, другой – и всё, у него уже условный рефлекс выработался: есть место – он должен его занять! И по барабану, что рядом мать или бабка от усталости с ног валятся, тем более, если это чужие мать и бабка. Поэтому он и в пятнадцать, и в двадцать пять никому места не уступит – условный рефлекс не даст! Сами приучаете, потом плачетесь – куда джентльмены подевались.
-- Да вас, мужиков, к чему ни приучай – у вас только один рефлекс!..
-- Нет, Асечка, -- засмеялся Валера, -- тот рефлекс безусловный, должна бы знать, медик ты наш.
-- Да ну тебя! Ладно, ребята, пора по домам, поздно уже. Мне ещё мужиков своих кормить.


      Сашка с Мариной вышли на улицу.
-- Ты куда сейчас, домой?
Гуськов отрицательно помотал головой:
-- В машине посплю. А с утра пораньше стартану, чтоб без пробок из города выбраться.
-- Проводи меня.
Марина снимала комнату недалеко от работы, всего в паре остановок, на углу Малого проспекта и 11-й линии Васильевского острова. Шли молча. Взяв девушку под руку, Саня старательно удерживал над ней парус-зонт, всё время норовивший вырваться на свободу. Потоки воды с прохудившегося неба рикошетели о купол зонта и целенаправленно устремлялись Сашке на непокрытую голову и за шиворот. У подъезда Марина остановилась, повернулась к Сане и, проведя ладошкой по его мокрой куртке на груди, глянула в глаза:
-- Промок совсем. Пошли, я тебя чаем горячим напою.
      В маленькой комнате едва помещались тахта, пара полок с книгами на стене, тумбочка с переносным телевизором и миниатюрный столик, служивший по необходимости то журнальным, то обеденным, то письменным. Не зажигая свет, Марина прошла к узкому окну.
-- Дождь какой. Будто всю жизнь идёт, не прекращается.
Сашка постоял с минуту, привыкая к полумраку комнаты, потом подошёл к Марине и осторожно положил руки ей на талию. От влажных Марининых волос шёл терпкий запах лекарств, дождя и щемящей нежности. Прикрыв глаза, Саня зарылся лицом в эти запахи, а пальцы самостоятельно, не дожидаясь приказа спинного мозга, уже расстёгивали тугие пуговки блузки и ремешок на джинсах…


      Проснулся Гуськов рано. По жестяному подоконнику всё также гулко отбивали дробь увесистые капли. Скомканное одеяло валялось на полу. Рядом, подложив под голову ладошки, уютно посапывала Маришка, шевеля во сне губами, словно продолжая целоваться. Е загорелая фигурка чётким контуром выделялась на кровати, лишь трафареты бикини пытались спорить белизной с простынью. Сашка нежно провёл пальцем по её плечу, груди и животу вниз, к бедру. Марина свернулась клубочком и, не открывая глаз, тихонько засмеялась:
-- Щекотно!
Сашка нагнулся, шепнул на ушко:
-- Мне пора, утро уже.
-- Угу. Ты придёшь ещё ко мне?
-- Обязательно, Мариш.
-- А у меня день рождения скоро. Подари мне мишку, плюшевого.
-- Хорошо. – Саня улыбнулся. – Взрослая тётенька, а в игрушки играешь.
-- Ну и что. Я не хочу быть «взрослая тётенька», я хочу быть «маленькая капризная девочка», хоть иногда.
-- Договорились. Я подарю тебе мишку, и иногда буду брать тебя на руки и баюкать.
Саня чмокнул девушку в щёку, быстро оделся и выбежал в дождь.


      Возле автобусной остановки он замешкался. Толкаться в битком набитой жестяной коробке не хотелось, но мокнуть хотелось ещё меньше. Подошедший пустой автобус разрешил сомнения: толпа подхватила Сашку, смяла, приподняла, внесла внутрь и вдавила в кресло. После недолгой ротации тел возле его сидения остановились женские ноги, рядом с ними хныкал мальчишка лет пяти. С трудом поднимаясь, Саня буркнул:
-- Садитесь…
Малец тут же перестал хныкать, отцепился от матери и вскарабкался на кресло, а Гуськов встретился взглядом с… Асей.
-- Привет! Никак, до утра провожались? А чего это ты вскочил, вечером вроде говорил, что детям места не уступаешь?
-- Условный рефлекс. – смущённо улыбнулся тот.

2008г.

Водителям ОАО «Облмед»:

Гныря Михаилу,
Кобозеву Юрию,
Кузнецову Эдуарду  (12.09.1967-29.12.2003),
Литвинович Геннадию  (01.01.1959-02.05.2003),
Никитину Евгению   (15.04.1960-28.09.2004),
Павлову Виктору,
Фёдорову Валентину.


-- Долго ещё?
-- Да фигня осталась, щас колодки только подведу, - Сашка высунул чумазую физиономию из-за колеса.
-- В Оренбург пойдёшь. Через час заезжай на погрузку.
-- А экспедитор кто?
-- Заика.
-- Ты чё, Эдя, с дуба рухнул? Его ж близко к этому делу подпускать нельзя, он и товар перепутает, и документы запорет, и… и… он не на язык - он на голову заика! Лучше совсем без экспедитора, чем с ним!
-- Вот и ладно, и договорились, - Эдик, механик, довольно ухмыльнулся. – Пойдёшь один, я тебя за язык не тянул. Но без доплаты.
-- А?.. А-а-а, хрен с ней! – Сашок сплюнул попавшую в рот грязь и, уцепившись за бампер, выволок своё тело из-под машины.
В конторе Саня столкнулся с Женькой Никитиным.
-- Здорово! Ты откуда?
-- С Мурманска, только пришёл. Ну ты мне и свинью подложил!
-- ???…
-- На Казань с Заикой отправляют. Говорят, ты отказался с ним ехать.
-- Так то ж не свинья, а поросёночек, - Сашка хмыкнул, - взял бы и тоже отказался.
-- Я один не езжу, ты же знаешь. Мало ли что в дороге, хоть за машиной есть кому присмотреть.
-- Ну, тогда мучайся. Удачи!

Пять тонн медикаментов – это вам не пять тонн кирпичей или картошки. И одно дело сдать груз полностью на какой-нибудь склад, другое – развести по районным аптекам и больничкам целой области. Иной раз, прорываясь через непролазную грязь сельской, раскисшей грунтовки, проклинаешь и погоду, и российские дороги, и менеджера, что принял заказик весом в пару-тройку килограмм из этой тьмутаракани, хотя при этом понимаешь, что от небольшой коробки может зависеть и чьё-то здоровье, и даже, возможно, жизнь.
На каждую таблетку и микстуру для каждого получателя выписывается паспорт, сертификат, результаты лабораторных исследований, масса всевозможных актов, фактуры, накладные – поэтому сопроводительных документов набирается несколько коробок из-под ксероксной бумаги. Но Сашка, хотя и не мог запомнить из мудрёных латинских названий ничего, кроме аспирина и анальгина, в бумагах поднаторел и ошибок никогда не допускал, почему частенько и отправлялся в поездки один. Впрочем, его это устраивало во всех отношениях – человек по натуре вроде и терпимый, и терпеливый, Саня раздражался от длительного присутствия в кабине постороннего запаха, чужого молчания или надоедливого бормотания о каких-то делах и проблемах, никак не связанных с машиной и дорогой. Одному проще. Ни под кого подстраиваться не надо, захотел – поел, захотел – поспал, никто в ухо не зудит и не пытается включить кассету с коматозом, от которого Саня просто зверел. А в случае поломки от «пассажиров» всё равно никакого толка, только нервируют и под руку лезут с дурацкими советами.

Трое суток в дороге по шестнадцать-восемнадцать часов за баранкой вымотают кого угодно. К вечеру первого дня обычно пропадает желание есть, к концу вторых суток и уснуть проблема. Вот уже и сознание периодически выключается на мгновения, и деревья начинают дорогу перебегать, а остановился – сна нет, так, дрёма с распахнутыми настежь глазами. Саня боролся с побочными явлениями автомарафона проверенным, «дедовским» способом: сто грамм – и ужин занимает своё законное место в желудке, ещё соточка – и часа четыре-пять мёртвого, беспробудного сна обеспечено без каких-либо утренних проблем в виде перегара или головной боли; главное – не перебирать дозу.
Добравшись до Суходола, последнего поста ГАИ перед Оренбуржьем, Сашок съехал на обочину, приткнулся почти вплотную к VOLVO с челябинскими номерами, и заглушил движок. Вскипятил на плитке воду, заварил чай прямо в кружке, накромсал толстыми ломтями колбасу и хлеб, протёр о рубаху помидорину и плеснул полстакана тёплой водки; выпив её мелкими глотками, впихнул в рот кусок колбасы и стал вяло её пережёвывать, прикрыв веки.
Снаружи что-то загрохотало. «Какая мля в дверь долбится?» - не открывая глаз, подумал Саня. Грохот не смолкал, послышался голос: «Эй, мужик! Ёкрный бабай, ты живой? Открывай!». Приготовившись обматерить незваного  гостя, Сашок открыл глаза – в них ударил яркий свет. На «торпеде» стоял остывший чай, от ночной колонны отдыхающих дальнобоев остались только следы протекторов на влажной обочине; часы показывали 10:42. Всё ещё мутный ото сна, Сашка открыл окно и высунул лицо: в дверь кабины дубасил невысокий, усатый сержант.
-- Чего шумишь, командир?
Сержант поднял голову:
-- Ё…псс! Долго стоять будешь? Давай, уруливай, весь обзор закрыл!
-- Да ла-адно, сейчас морду ополосну и уеду…
Сержант взвился:
-- Чё ладно, чё ладно? Пил небось с вечера, щас зенки продрать не можешь! Знаки видишь?
Знаки показывали, что стоянка с 8.00 до 23.00 запрещена.
-- Документы! Штрафану щас для порядка, будет тебе «ла-адно»!
-- Ну, не кипятись, командир, вот документы, смотри.
Но сержанта уже понесло – то ли с женой ночью поцапался, то ли от начальства с утра  нагорело.
-- Та-а-ак! Что везём? Куда? Накладные на груз!
-- Медикаменты, в Оренбургскую область. А накладные – на, держи. – и Саня достал одну из коробок с бумагами. – Это не всё, ещё две таких же коробочки. Достать?
Сержант поглядел на коробку, потом на Саню – просматривать такую кипу ему явно не хотелось – снова на коробку, наконец с угрозой в голосе сказал:
-- Уже достал. Гексоген есть?
Настал черёд задуматься Сашке. Он потеребил пальцами ухо – просматривать документы ему тоже не хотелось – и неуверенно произнёс:
-- Вроде… ммм… аспирин точно есть… анальгин, конечно… гексоген?.. не помню…
Почти пять часов вся смена ГАИ разгружала и загружала фургон, вскрывая и проверяя каждую упаковку. На слабые попытки проснувшегося в конце концов Сани встрять в процесс и что-то объяснить, сержант только рыкал:
-- Отойди, террорист хренов! Не дай бог чё найду – на месте, блин… при попытке к бегству… стой, где стоишь!
День, конечно, был потерян. Напутствуемый «добрыми» пожеланиями, Сашок к вечеру всё-таки отбыл с поста ГАИ сердитого посёлка Суходол, но после этого случая к нему намертво прикипела кличка: Сашка-Гексоген.


2004г.

Пал Палыч проснулся рано, и в ожидании сигнала будильника нежился под одеялом, заложив руки за голову. Настроение было более, чем замечательное: бартерная цепочка, которую он выстраивал несколько месяцев, наконец-то «срослась», а это сулило и премии, и повышение зарплаты, и бог знает какие ещё проявления благосклонности начальства. Вообще-то, бартер штука нехитрая – ты мне, я тебе – но в данном случае были свои подводные камни. Медикаменты требовалось доставить через две границы в Калининградскую область, там получить партию моторного масла «маде ин», перевезти его в Литву и обменять на рыбные консервы, за которые в Белоруссии дадут медикаменты. Все вопросы с транзитом груза были уже решены, и сегодня Пал Палыч рассчитывал отправить первую машину, а заодно и себя, в «загрантурне».

-- А кого я отправлю? – механик почесал затылок, -- у нас с загранпаспортами только двое: Витёк Шумахер да Гексоген. Шумахер ещё неделю по Архангельской колбаситься будет, а Сашка только утром с Оренбурга прикатил, взял два отгула – отоспаться. Вон, машину оставил и ушел.
-- Эдик, ну дай телефончик, я сам его уговорю, – Пал Палыч, прижав руки к груди, просительно заглядывал механику в глаза, - ты ж понимаешь, сделка века!..
Трубку долго никто не брал. Наконец сонный голос буркнул:
-- Да...
-- Саша?
-- Нет его...
-- А где?
-- В нирване...
-- В ванне? Позовите его, пожалуйста, это очень срочно! С работы звонят.
После непродолжительной паузы тот же голос, но начинающий просыпаться,
спросил:
-- Палыч, ты, што ль? Какого хрена, я в отгулах!..
-- Сань, Сань, погоди, послушай, - заторопился Пал Палыч, - за границу смотаться хочешь? Командировочные, сам понимаешь, в баксах, как положено, это не Урал, плюс премию выпишем – а, Сань? Очень надо, давай, а?
В трубке было слышно, как Сашка трёт небритый подбородок.
-- Ладно, Палыч, оформляй. Пусть Эдя машину на погрузку загонит, я часа через три подгребу, надо себя в порядок мал-мал привести.

Дзяржаву Бяларусь проскочили быстро. Небольшая очередь на литовской границе. Таможенник, старательно, но как бы свысока, выговаривая русские слова, задал пару стандартных вопросов, приложил колотуху к документам и, небрежно махнув рукой, произнёс: «Важёк*». «Типа, проваливай» - перевёл для себя Саня, насупился, но задираться не стал.
От Вильнюса на Клайпеду шла настоящая автострада – прямая, как стрела, широкая, с разделительной полосой и, главное, чистая, будто специально вымытая к приезду столь важных персон, как Гексоген с Палычем.
Небольшие посёлки проплывали на значительном расстоянии от дороги, игрушечно белея в игрушечной зелени ухоженных лесопарков. «Чёрт,» - раздражённо думал Саня – «и свернуть негде».
-- Палыч, глянь карту, есть какая-нить деревуха поблизости? Курева купить надо.
-- А чего глядеть, скоро Каунас проезжать будем, наверняка ларьки у дороги есть.
И правда, минут через десять показался город.

Сашка притормозил у аккуратного домика с рекламным световым коробом «Marlboro» над входом. Звякнул дверной колокольчик. За прилавком восседала рыжая девица с лошадиной челюстью.
-- Здрасьте! – Саня оглядел витрину. – Мне, пожалуйста, пачку «LM».
Девица не прореагировала. «Не слышит, что ли?» - подумал Саня, и повторил чуть громче:
-- Девушка, дайте, пожалуйста, пачку «LM».
Вторая попытка успеха также не принесла. За спиной коротко бздынькнул колокольчик, в магазин зашли двое: сухонькая бабуля и мужик лет сорока. Бабка подошла к прилавку, чего-то прочирикала, и девица – не успел Сашка глазом моргнуть – отрезала ей кусок сыра, подала бутылку подсолнечного масла и ещё какой-то пакетик, приняла деньги и отсчитала сдачу.
-- Эй, эй, красавица! – закипятился Саня, - Ты чё, офонарела? Я ж первый в очереди! Сигарет дай, «LM»!
Продавщица, похоже, не только не слышала, но и в упор не видела ни настырного клиента, ни его долларов, зажатых в кулаке. Мужик искоса глянул на Саню и сказал, обращаясь к рыжей лошади:
-- Док ям цигаретес, Аудра. Штай вайротояс, тягул важёя.** – повернулся и вышел.
«Этот-то за что меня послал?» - ошарашенный Саня с пачкой сигарет в руке даже не заметил, как оказался на улице. Мужика не было. Плюнув на газон и в сердцах пнув колесо, Сашка полез в кабину, бормоча под нос что-то типа «немчуры поганые, гады белобрысые, вы у меня ещё получите». Кто, и, главное, что получит, Сашка и сам не знал, но обида требовала выплеска.
-- Чего так долго, продавщица симпатичная попалась? – встретил его Палыч.
-- Да пошел ты! – Саня завёл двигатель, и до самой границы Калининградской области ехал молча, нахохлившись, лишь изредка бурча: «Жёя... Я те дам жёя...».

В Панемуне перед таможенным постом стояло машин десять-двенадцать, в основном с калининградскими номерами. Очередь не двигалась – смена подходила к концу, и «независимые литовские парни» откровенно, по-советски, тянули резину. Метрах в пятидесяти от Сашкиного «мерина», на скамейке у домика, увитого плющом, смеялись две молодухи, перед которыми распинался парень в зелёном пиджаке с полосатым платком на шее.
«И чё ржут?.. Придурочные... И этот козёл зелёный, клоун недоделанный...» Саня пил кофе, мрачно поглядывая на веселящихся. Очередь не двигалась. Минут через сорок, когда на раздражение наложилось давление мочевого пузыря, Сашка вылез из кабины. Обошел машину, незаметно оглядываясь в поисках укромного места. Чистенькая улица посёлка не предполагала таких мест. Ну не бежать же до ближайшего леса? Пристроившись за колесом, он расстегнул ширинку. На скамье – новый взрыв хохота, и парень в зелёном пиджаке вихляющей походкой двинулся в сторону Сашкиной машины.
«И чё ржут?.. Вроде не должно быть видно...» Застегнув штаны, Саня продолжил обход, пиная скаты. К нему приблизился «зелёный» и, глупо скалясь, спросил:
-- КУР ВАжёи?***
Знакомое ругательство в сочетании с уже слышанным «жёя» ударило по ушам, и, вложив всю силу и накопившуюся за день обиду, Саня воткнул кулак в улыбку. Парень охнул и осел на асфальт, закрыв кровящий рот ладонью и недоумённо выпучив глаза. Потирая мгновенно распухшую руку, Сашка удовлетворённо бросил поверженному «врагу»:
-- Это тебе за курву, и жёя отсюда по-быстрому на хауз!
_______________________________
По-литовски:
*   Езжай.
**  Дай ему сигарет, Аудра. Это водитель, пускай едет.
*** Куда едешь?

2005г.

-- "Рыба"! – Валентин с размаху припечатал костяшку домино к шаткой столешнице, отчего тщательно выложенные буквой Г белые бруски с чёрными точками бросились врассыпную.
-- Тьфу на тебя, дурак старый! – сморщившись, как от зубной боли, Анатолий Георгиевич, степенный и седовласый автослесарь, напарник Валентина по игре, бросил остававшийся у него на руках шестёрочный дупль. – Под стол блеять сам полезешь.
-- Чем тебе моя "рыба" не понравилась? – обиделся тот.
-- Чем-чем… Ухи из неё не сваришь – вот чем. -- проворчал Анатолий. -- Ладно, хорош обедать, пошли гайки крутить, а то Санёк и через месяц в рейс не уйдёт.
-- Ухи тебе? – загорелся Валька. – Так не вопрос, я такое место клёвое знаю – закачаешься! Лунку сверлишь, а подлещики сами на лёд выпрыгивают, только успевай в ведро трамбовать… Сань, свози нас в воскресенье на рыбалку, а?
Валька, невысокий, по-пацански дохлый и конопатый, к своим пятидесяти так и не успел перейти в разряд пожилых. По гладкому, без единой морщинки лицу со смеющимися рыжими глазами и вечно облупленным носом ему нельзя было дать и сорока, а со спины он так и вовсе выглядел мальчишкой. По имени-отчеству взбалмошного и непоседливого Валентина Петровича называла одна только бухгалтер Оля, которую Валька каждый месяц накануне получки доводил до полуобморочного состояния, скрупулёзно сверяя цифры бухгалтерии со своими, намотанными за отчётный период, тонно-километрами.
-- Так свозишь, Санёк? С Семёновной насчёт машины я договорюсь. – Валентин нетерпеливо подпрыгивал на месте, предвкушая азарт подлёдной рыбалки.
-- Была охота зад морозить, -- Саня Гуськов, в прошлом судовой механик базы тралового флота, а ныне волею судеб водитель-дальнобойщик, лежал с закрытыми глазами, положив руки под голову, на засаленной скамеечке, для остойчивости широко расставив ноги, -- разве это рыбалка? Вот, понимаю, трал бросишь – тонн пятнадцать-двадцать зачерпнёшь за раз, а на удочку только ершей полудохлых ловить… Сам-то что, не водитель? Езжай да рыбачь себе на здоровье.
-- Не понимаешь ты, Санёк, настоящего кайфа! Перед рыбалкой ж надо соточку поднять за улов, за первую рыбку пойманную дерябнуть, а после, под уху, ещё добавить по пять капель на каждый зуб. Так что рыбалка и баранка вещи несовместные.
-- Да-а-а?! – изумлённо протянул Саня, с интересом приоткрыв один глаз, -- так может, ты нас свозишь, а мы с Георгичем на свежем воздухе водочки откушаем? Кстати, и удочки с собой тащить необязательно, потеряем ещё ненароком.

Всё-таки Гуськова уговорили. Решив, что возвращаться с озера только для того, чтобы снова через пару часов выбираться назад из города, глупо, Сашка выпросил у соседа удочку и ледобур, и в пять часов воскресного утра уже заводил Валькину грузопассажирскую "Газель". Кроме самого Валентина и Анатолия Георгиевича, на рыбалку увязался гаражный пёс дворянской породы Валет: прошмыгнув в салон, он забился под диван заднего сиденья, поближе к печке, и радостно скалил зубы, ни за что не соглашаясь покинуть тёплую конуру.
-- Во, тёзка твой, тоже рыбак заядлый, видимо, -- проворчал Георгиевич, устраиваясь над Валетом, -- посмотрим, кто из вас рыбы больше натаскает.

Весь декабрь лило, как из ведра. Под Новый Год ударили морозы, через неделю наступила оттепель с проливным дождём, затем снова мороз, и так до самого Крещения. Толщина льда в окрестных водоёмах благодаря резким перепадам температуры достигала полутора метров, а иногда и больше, и только самые фанатичные любители-подлёдники сверлили редкие лунки ради парочки язей или плотвичек. Пока Саня выводил машину из города, Валентин откупорил бутылку:
-- Ну, давай, Георгич! Чтоб ловилась рыбка большая и маленькая…
За городом Валька сосредоточился, вспоминая маршрут, и изредка командовал:
-- Тут налево… За тем лесочком опять влево бери… Деревню видишь? Вот, перед ней вправо… Приехали!
Перед деревней, между валами насыпных грейдерных дорог, сверкало толщей льда огромное поле. По его берегам склонились под тяжестью наледи вётлы, на которых, нахохлившись, сидели обмороженные вороны. Валет, радостно виляя не столько хвостом, сколько всей кормой в целом, понёсся обгавкивать временных соседей. Вороны, не поднимаясь с веток, грубо обкаркали его – знакомство состоялось.
-- Для сугреву, Толя! – Валька снова взялся за бутылку.
Саня хмыкнул, взял коловорот и отправился на берег озера. Через полметра бур чвакнул, из лунки вместе с крошевом полезла зелёная мокрая масса. Допившие пузырь Валентин и Анатолий Георгиевич уже спускались на лёд. Валька с ящиком-сиденьем на одном плече и буром на другом радостно осклабился:
-- Эй, мореход, кто ж у самого берега ловит? Дальше надо, дальше!
Отойдя от береговой кромки шагов на семьдесят, Сашка вновь принялся сверлить лунку. Невдалеке от него тяжело пыхтел Георгиевич, чуть дальше весело вращал бур Валентин. Здесь лёд был гораздо толще и плотнее, но результат оказался тем же: едва сверло проткнуло лёд и хлюпнуло, по винтовой его поверхности вверх поползла буро-зелёная жижа. Толик насупился. Гуськов, вспотев, облокотился на коловорот. Один Валька оживлённо хлопал себя по худым ляжкам и радостно восклицал:
-- Ну, ребятки, держись! Вот это заморозило, аж до дна до самого! Надо в самой серёдке озеро долбить, воды там всего ничего осталось, а воздуха и подавно – как воздух внутрь пойдёт, рыба сама выпрыгивать будет, вот увидите! Сейчас ещё по стаканчику жахнем – и айда!
Мимо "Газели" от деревни шла бабулька. Розовый лик её, просветлённый заутренней службой, излучал несокрушимую веру в добродетель всего сущего. Возле машины она остановилась и, склонив на бок голову, с интересом наблюдала за происходящим. Валька выскочил на берег. Поджидая медленно бредущего Георгиевича, в нетерпении открыл вторую бутылку и разлил по стаканам.
-- Бог в помощь, сынок! – осенила старуха Вальку крестным знамением.
-- Спасибо, мамаша! – откликнулся тот с лёгким ответным полупоклоном, потом подмигнул, – Причастишься с нами?
-- Не откажусь, милок, -- закивала старуха, -- не откажусь. Глоточек в воскресение не грех, глоточек для здоровия польза и для души отдохновение.
Сопя, на дорогу выбрался Анатолий, молча кивнул бабке и взял пластиковый стаканчик.
-- А вы геологи, небось? Гляжу, дырки ковыряете, можа, нефть нашли али газ какой? У нас-то газ баллонный, а дров не напасёсси, вот бы к нам в деревню провели газ-то, а, сынки?
-- Ты чего, мамаша? – изумился Валентин, -- откуда ж в здешних краях нефть? Рыбаки мы, ры-ба-ки, рыбку приехали половить…
-- Ну да, ну да, штой это я, какая к ляду нефть… -- согласно закивала бабка, и глаза её неожиданно молодо и лукаво сверкнули из-под низко повязанного платка, -- Тока, сынки, тута у нас до дожжей поле картофляное было, а пруд-от за деревней, с другой, стало быть, стороны…
Анатолий Георгиевич поперхнулся водкой, побагровел и, с трудом откашлявшись, хрипло рявкнул:
-- Тьфу на тебя, дурак старый! Дятел тебя в темечко клюнул, а ты и долдонишь: "клё-овое место, клё-овое место"… Саня, заводи аппарат, домой поедем – с Валькой ухи точно не сваришь!

Additional information