Морские были и небылицы

Чайка отложила два яйца. Старый заводской пирс, на котором она поселилась, за более чем полвека пророс травой, кустами сирени и жасмина — однако, чайка отложила два серых яйца на открытом пространстве бетона, презрев здравый птичий смысл. И тут же истово начала выискивать врагов драгоценных яиц, подозревая каждого приблизившегося к её импровизированному гнезду на расстояние верблюжьего плевка в нарушении демократии и права на самоопределение. Наша немудрёная заводская флотилия, состоящая из пары буксиров, плавмастерской, директорского прогулочного катера и временно прикомандированного гидрологического судна, была ошвартована на дальнем конце пирса, и пройти мимо гнезда незамеченным никто из членов экипажей не мог. С визгливым криком старой истерички «все мужики козлы» чайка поднималась в воздух и пикировала на проходящих, целясь клювом в темечко. При попытке отмахнуться она незамедлительно сбрасывала фекальный боезапас на головы и спины. Рядом постоянно барражировали ещё две чайки, периодически отдыхая на фонарных столбах — видимо, папашки. Сами они не нападали, но, взлетая по первому взвизгу подруги и сужая круги над головой, обозначали своё военное присутствие.

Доставалось всем: и матросам, и механикам, и даже капитану завода упала на плечи порция птичьей ненависти. Боцман Андрейченко, крупный и незлобивый мужик, как-то кинул чайке половину батона на подкорм, но был обгажен летающей сворой. Батон позже был склёван, чайки подлетали и украдкой потрошили его. «Ну, чисто хохлы» - сетовал боцман, «им халяву подай, дак они ещё и обосрут». Да, гордое отвержение подачки — это характер. Но демонстративное отталкивание с последующим разворовыванием того, что досталось в виде гуманитарной помощи — это уже политика. Политика глупой птичьей стаи.

В положенный срок в гнезде вылупились чаечата. Надменные и агрессивные, как американская демократия, они не закрывали клювы ни на минуту, требуя пищи. Мамаша металась над водой, отыскивая корм, и даже гадить перестала: весь её личный ВВП без остатка уходил на содержание иждивенцев. Отпорошили тополя, заметая кокаиновым пухом окурки. Отзвенел комарами июнь-кровопиец. Чаечата встали на крыло, и вместе с мамашкой улетели за счастьем на закат. Ну и до свидания.


04/07/2014

БМРТ "Путна" пружинно подрагивал, то мягко натягивая швартовы, то отпуская, у своего временного пристанища: Муэлье дель Рефухьо. Мягкое солнце отвесно лило фотоны на белые, словно кусочки рафинада, здания города. Все свободные от вахты с утра турбулентно перемещались по кайе Алвареда, то втягиваясь в прохладу лежащих на пути магазинов, то струйкой выбрызгиваясь из очередного кафе. Андрей Дронов, матрос-рулевой, предпочитал отдыхать планомерно. Первый день он отводил покупкам; с заранее заготовленным списком подарков семье и себе он обходил лавки и лавчонки, прицениваясь, примеряясь и торгуясь до хрипоты с владельцами конвертируемого товара. На вторые сутки он позволял себе расслабиться, крепко выпивал, но не перебарщивал: "держал банку". Третьи сутки посвящались отдыху от отдыха: Андрей бесцельно бродил по городу, заходил в уютные, безлюдные в дневное время ресторанчики, заводил под чашку кофе разговоры с официантками на дикой смеси русского, английского и испанского; после отправлялся на пляж искупаться и исподтишка поглядеть на загорающих топлес молодых симпатичных капиталисток. Выполнив намеченную программу, он возвращался на судно и до самого отхода не уходил с палубы. Облокотившись на поручень фальшборта, Дронов курил, глядел, как портовые краны вращают журавлиными шеями, с лёгкостью перенося огромные контейнера, сетки с мешками или упаковки листового металла то с причалов на корабли, то с кораблей на причалы; как снуют по пирсам докеры, автопогрузчики, стивидоры и бродячие собаки. За причалами в лёгкой дымке высились голубые горы Большого Собачьего острова, чайки лениво парили над покрытой лёгкой рябью бухтой. Щурясь на солнце, на палубу вылез лоснящийся от пота и смазки вахтенный моторист Серёга Никишин, встал рядом.

—   Гляди, Дрюня — пасюк!

Андрей повёл глазами по направлению Серёгиного указательного пальца: по носовому швартовому концу с судна в сторону причала неспешно и вальяжно шествовала крыса. Серёга выудил из кармана робы горсть мелких гаек:

—   Забьёмся, что попаду?

—   Давно не проставлялся? Давай, на "кирпич".

—   Лады, пьём вместе, — предусмотрительно сделал себе послабление режима Сергей и метнул первую гайку.

Гайка просвистела метром выше каната. Вторая тюкнулась в канат чуть впереди крысы — та, повернув голову, презрительно посмотрела на парней. Сергей подкинул в ладони очередную гайку, прищурил левый глаз и сделал замах.

—   Пре-е-екра-атить! Па-ачему акваторию засоряем?! Дронов, опять ты здесь, простите за выражение, фигнёй страдаете?! Вы знаете, какие здесь штрафы за бросание мусора, а?

—   Да пошёл ты...

—   Что-о-о-о? Да ты у меня!..

Андрей круто развернулся и, оттолкнув первого помощника плечом, ушёл на корму, за траловые лебёдки. Следом подтянулся и Серёга.

— Чего ты лаешься с ним постоянно?

Дронов, перегнувшись через леер, смачно сплюнул за борт:

— Глянь, Серый, ещё одна!

По кормовому концу так же неторопливо двигалась к берегу огромная крыса. За ней, метрах в двух, ещё одна, чуть меньше. Из клюза показалась голова третей.

— Ни хрена ж… Они что, в увольнение собрались?

Через несколько минут все свободные от вахты, повылазив из кают, наблюдали массовый исход грызунов:

—    Эй, пасюки, пивка с берега принесите!..

— Учтите, дезертиров назад не берём!..

— Паспорта у замполита не забыли забрать?..

Сходящий на берег офицер испанской погранслужбы, приостановившись, осуждающе покачал головой. С мостика прозвучала команда, усиленная мегафоном: "Поднять трап! Отдать швартовы!" Береговые матросы споро скинули крюками огоны с битенгов, концы полетели в воду, причал медленно отошёл от судна. В образовавшуюся пропасть между бортом и стенкой причала свалились несколько опоздавших крыс и, задрав острые морды к небу, поплыли к берегу.

* * *

-      Проверь трюма на водотечность, Михалыч.

-      Уже проверил, командир, сухо. — боцман виновато развёл руками.

-      А у тебя? — капитан повернулся к старшему механику.

-      Всё в норме. Ребята на брюхе и машину, и кочегарку исползали, электрики по кабельным трассам прошли — без замечаний.

-      Ч-чёрт!.. Не нравится мне это... — капитан потёр гладко выбритый подбородок, — организуйте-ка, мужики, усиленную вахту на переходе. И чтоб ни грамма никто, унюхаю — спишу к ядерной бабушке.

* * *

В дверь каюты коротко стукнули, Серёга едва успел спрятать за спину вино. Замполит, не перешагивая порог, поводил носом.

-        Та-а-ак ... Пьём, значит?

Андрей глянул исподлобья:

-        Что, забыл, как копчиком ступеньки считал? Могу повторить.

Дверь захлопнулась. Серёга, ухмыльнувшись, вопросительно посмотрел на Дронова.

-       К сеструхе моей клеился, козёл. Капитаном представлялся, всяко-разно клинья подбивал. У ней мужик тоже в море, а этот повадился: то с цветами заявится, то с коньяком. А тут она попросила кран починить, ну я пришёл, ковыряюсь под раковиной, вдруг звонок. Маринка открыла, чего-то там пошебуршало, потом слышу — вроде позвала, только сдавленно как-то, будто из-под подушки. Захожу в комнату, а этот хорёк её к шифоньеру прижал и лапает, под халатик лезет. Ну, я его за шкирку, приложил мордой к стене пару раз, да спустил с лестницы. Вот, в рейсе встретились.

Из судового транслятора прозвучало: "Матросу Дронову просьба зайти к капитану".

-       Стуканул уже, сука. Давай, Серёга, ещё по стакану — один хрен теперь.

-       Ты кэпу-то расскажи, он мужик неплохой.

-       Сам разберусь, не маленький.

* * *

В каюту ввалилось полтора центнера по имени Виолетта, тридцати лет. Идеей фикс Виолетты было забеременеть не важно от кого, родить и бросить флотскую бродячую жизнь. Отличиться она успела ещё на отходе из родного порта. С причала, как водится, жёны и дети машут ручками папам-мужьям, грусть расставания. Судно отдаёт концы и медленно отходит от причала. И тут на палубу выходит пьяненькая Виолетта, переваливает грудь через леера, и орёт: "Гуляйте, девки, ваши яйца в надёжных руках!" Капитан отреагировал мгновенно, объявив по громкой связи на всю акваторию порта: "Повар Янусова, просьба немедленно перейти на левый борт для предотвращения опрокидывания судна!".

-        О, привет, Анусова! Говорят, крысы из-за тебя сбежали, кормила плохо.

-        Янусова, дурачок. И не хами мне, а то придушу. — Виолетта, сев на диван, шевельнула бедром, задвинув Серёгу в угол под иллюминатор, обхватила его за шею рукой и притянула к груди:

-        Ну что, малявка, любить меня будешь?

-        Пусти, шею свернёшь! Дура!.. Да люблю я тебя!.. Как брата, блин!..

Дверь тихо щёлкнула: вернулся Андрей и запер каюту изнутри на замок. Театрально выставил перед собой руки:

-        Продолжайте, ребята, продолжайте. Не надо отвлекаться от большой и чистой любви, моя скромная персона не должна вас смущать. Только плесните стакан огненной воды пассажиру, и он покинет вашу обитель до утра.

-        Какому пассажиру? Что случилось, Дрюнечка?

-        Не волнуйся, Виолетта, девушкам волноваться вредно. От этого в организме случаются различные катаклизмы типа внеплановой беременности. Списали. До берега иду пассажиром. Наливай.

-        Ну, помпа, сексот долбаный!.. — Серёга стукнул ладонью по столешнице и полез в рундук за бутылкой виски.

-        Вот ворюга поганый... — Виолетта посерьёзнела — мальчишки, а вы знаете, что помпа валюту ворует? Они со вторым штурманом когда берут продукты на экипаж, договариваются с шипшандером, и пишут в накладных цену повыше, а на самом деле берут что похуже и подешевле, разницу делят.

-        Эва, удивила! — Дронов презрительно скривился. — Да почти в каждом рейсе такая фигня. Доказательств-то нету...

 

* * *

По укоренившейся привычке, старпом поднялся на "собаку" без пяти четыре, сунул ноги в тапочки, а кипятильник в стакан, и поднялся на мостик. Расписавшись в вахтенном журнале и оставив четвёртого штурмана порулить минут двадцать самостоятельно, он намеревался попить крепкого чая и умыться, чтобы вернуться на мостик к половине пятого. За бортом непривычно тихо плескался Бискайский залив, подёрнутый предрассветным туманом.

-      Расчётное время до траверза Бреста три часа двадцать минут, Алексеич. -   доложил четвёртый.

-      Хорошо, Витя. — старпом бросил взгляд на радар и шагнул к выходу, однако что-то его задержало, какой-то штрих на тёмно-зелёном круглом экране. Вглядевшись, он заорал:

-      Право руль! Крути право, мать твою!.. Малый ход!..

* * *

Выкипевший стакан мягко треснул. Серебристая капля расплавившегося металла скатилась на палубу каюты. На красной ковровой дорожке пыхнуло еле видимое пламя, расползаясь чёрным пятном. Дойдя до переборки, огонь будто притух, но, тлея, просочился по кабельной трассе сквозь радиорубку и выскочил в салоне команды. Ветер надувал паруса занавесок на приоткрытых иллюминаторах. Тихо потрескивая, занялся линолеум. Пуская ядовитый сизый дым, выгнулись и свернулись листы пластика на переборках. Дубовые ноги столов почернели, обугливаясь. Огонь неторопливо продвигался вглубь траулера, скрупулёзно выедая каждый квадратный сантиметр. Спустившись по трапу на нижнюю палубу, он рыжим котёнком, играющим с собственным хвостом, закружил по узкому коридору. Откинув одеяло, спал в своей каюте Андрей Дронов. Влажно посапывала, причмокивая и чему-то безмятежно улыбаясь, Виолетта. Накопленная за рейс усталость свалила экипаж. Кемарил, облокотившись на шаткий столик, вахтенный механик. Под мерный гул дизелей, навевающий дремоту, привидением бродил по машинному отделению моторист Серёга. Нервно подрагивая корпусом, траулер продолжал двигаться норд-норд-остом. Судно ныряло мокрым носом в грязно-серый воротник тумана, разрывая его влажную шерсть тонкими настороженными антеннами и кургузыми мачтами. В образовавшиеся прорехи вплёскивались серо-зелёные волны, звучно чмокали борт и прятались под киль. Наконец туман стал опадать, завиднелись огни теплоходов и далёкого берега.

—   Душно что-то. Подними мастера.

Виктор согласно кивнул и направился к выходу. В открывшуюся дверь рванулось пламя, заставив штурмана отступить.

* * *

Семь коротких, один длинный. Семь коротких, один длинный. Звонок громкого боя, словно электрошоком, пробивал сознание спящих. Люди выскакивали из кают, на ходу натягивая одежду и спасательные жилеты. Пробивались сквозь задымлённые, пышущие жаром коридоры кто с огнетушителем, кто просто завернувшись в одеяло и окатившись водой. Обнаруженный огонь, перестав таиться и стесняться, пьяно праздновал свободу: вис на проводах, гудел в вентиляционных шахтах, бесцеремонно врывался в кладовые и гальюны. Со звоном лопались лампы; внутри корпуса глухо бухнуло — взорвался котёл, окутав паром левый коридор нижней палубы и на время притушив пламя; новогодними петардами ушли в тёмное небо ацетиленовые и кислородные баллоны. Боцман с четвёртым штурманом среди общей сутолоки носились по шлюпочной палубе, торопливо отстёгивая и сбрасывая в воду спасательные плотики.

Виолетта в нейлоновой ночной рубашке, высунувшись в коридор нижней палубы, испуганно ойкнула, инстинктивно попятилась и заметалась по узкой каюте. Некстати вспомнив детскую формулу "прошла голова – пройдёт и всё тело", она распахнула иллюминатор и, выставив вперёд руки, попыталась вылезти наружу. Грудь с трудом, но прошла, оставшаяся часть туловища застряла намертво. Ощутив жар пятой точкой, Виолетта истошно заорала.

Еле разлепив глаза, Дронов натянул штаны, рубаху и свитер. Найдя на ощупь в полутёмной каюте документы, завернул их в кусок полиэтилена, тщательно заклеил скотчем и сунул в карман. Подумав секунду, налил полстакана виски из початой бутылки, неспешно выпил. Сигнал тревоги всё ещё тоскливо звенел, постепенно сходя на хрип. Андрей прощально оглядел каюту, захватил бутылку и шагнул в коридор. Из завесы грязного, едко пахнущего гарью пара на него вылетел замполит, прижимая какой-то пакет к груди.

—   Дронов?.. Вы почему здесь? Вы что, не знаете, где нужно находиться по тревоге?!

—   А я пассажир, мне по барабану, — недобро ухмыльнулся Андрей.

—   Да Вы!.. Саботажник!.. Я Вам приказываю!..

Коротко, без замаха, Дронов впечатал открытую ладонь в брызгающий слюной рот. Замполит, выставив вперёд руки с пакетом, словно передавая эстафету, закатил глаза и рухнул навзничь. Андрей машинально принял пакет и, так же машинально в него заглянув, присвистнул: деньги. В основном доллары, аккуратно сложенные в пачки и перетянутые резинкой, но были и гульдены, и дойчмарки. Сунув пакет под рубаху, он нырнул в машинное отделение.

Душное царство соляры и масел напоминало преисподнюю; по переборкам метались всполохи, дым сочными гроздьями клубился под подволоком. Серёга сидел, привалившись спиной к дизель-генератору, бессмысленно глядя перед собой. Андрей нагнулся, похлопал его по щекам — голова мотнулась, взгляд стал чуть более осмысленным. Дронов попытался поднять приятеля:

—   Серёга, ты живой? Вставай, вставай, бродяга, выбираться надо... Шевели отростками, жопа, зажаришься...

Втащив ватное тело в тоннель валопровода, Андрей нашарил рукоять и задраил клинкетную дверь. Воздух в тоннеле был затхлый и влажный, но дышалось здесь легче. Дронов опустился на колени, зачерпнул ладонью воды из-под настила, плеснул в лицо Сергею.

— Подняться сможешь? — Сергей с трудом встал на четвереньки.

— Во, нормалёк, двигай в корму, к аварийному.

Поминутно натыкаясь в темноте на шпангоуты и оскальзываясь, Андрей добрался до дейдвуда и нащупал скобы аварийного лаза. Протиснувшись наверх, откинул люк, в горловину хлынул свежий воздух. Через пару минут над палубой показалась и голова Серёги. Его тут же начало рвать; не в силах справиться со спазмами, он беспомощно повис в проёме люка на растопыренных локтях, выворачивая желудок наизнанку. Дронов неторопливо закурил, присев на кнехт. Надстройка судна пожухла и съёжилась, ветер доносил сюда кислый запах обгоревшего металла, траловая палуба практически не пострадала. Усиленный акустикой открытой воды, метался над волнами предсмертный сип Виолетты. Вытащив за шкирку Сергея, Андрей влил в него остатки виски, напялил через голову спасательный круг, связав себя и моториста булинем, и, подтолкнув к слипу, скомандовал:

—   Поехали.

* * *

В конце декабря Андрей Дронов и Сергей Никишин стояли на причале клайпедского рыбного порта, наблюдая, как втягивается на рейд буксир-спасатель "Гордый", таща за собой порыжевший и скособоченный корпус БМРТ "Путна".

—  Когда снова в рейс, Дрюня?

—  Хватит, пожалуй. Отплавался я, Серёга. — глядя на обгоревшую громадину, задумчиво произнёс Андрей и поёжился. — Вернусь в деревню, построю дом, женюсь... Тебя в свидетели приглашу, приедешь?

—  Приеду.

—  Ну, тогда до встречи в сухопутной жизни, братуха. Бывай.

И Андрей, подняв воротник куртки, зашагал к проходной.

 

 

Краткий словарь юнги:

БМРТ "В. Путна": Большой Морозильный Рыболовный Траулер "Витаутас Путна", проект 394, построен в 1965 году на судостроительном заводе "Балтия", Клайпеда, Литва, СССР; стр. № 231; номер ИМО: 6600395; порт приписки Клайпеда, бортовой Л-231. Восьмого декабря 1989 года в Бискайском заливе, по пути с промысла в порт Клайпеда, на траулере "Витаутас Путна" вспыхнул пожар. Во время пожара погибли двое членов экипажа, остальные восемьдесят покинули траулер и были подобраны иностранными судами.

Муэлье дель Рефухьо (Muelle del Refugio, исп.): улица в портовой части Лас-Пальмаса; муэлье переводится и как причал, и как пружина; рефухьо – укрытие, приют.

Кайе Алвареда (Calle Albareda, исп.): улица Алвареда в Лас-Пальмасе, средоточение мелких лавочек с конвертируемым товаром, рассчитанным на советского моряка.

Большой Собачий остров: Гран Канария (Gran Canaria, исп.), один из Канарских островов.

"Кирпич": столовое вино в литровой упаковке "тетрапак".

Первый пом. капитана, он же "помпа": замполит судна в советское время.

Клюз: круглое или овальное отверстие в фальшборте, палубе или борте, окантованное литой рамкой с закруглёнными краями, служащее для пропускания и уменьшения перетирания якорной цепи и канатов.

Мегафон: в эпоху отсутствия всеобщей телефонной "мобилизации" - конический рупор, приставляемый ко рту для усиления голоса.

Огон: постоянная петля на конце троса, образованная переплетением его прядей; ударение на первую «о».

Битенг: прочная полая тумба для швартовки, устанавливается как на кораблях, так и на причалах. Спаренный битенг называется кнехт.

"Собака": вахта с 04-00 до 08-00 утра.

Четвёртый штурман: штурман-стажёр, несущий вахту под наблюдением старшего помощника капитана.

Шипшандер: торговый агент по снабжению судов в порту, чьи товары не облагаются пошлиной.

Мастер: капитан.

Були́нь (англ. bowline — носовая веревка), он же бесе́дочный узел: незатягивающаяся концевая петля.

Слип: наклонный участок палубы в кормовой части рыбопромысловых судов, по которому осуществляется спуск и подъём трала.

 

Год назад я писал о стодесятилетнем буксире "Соколик" ("В тени крейсера "Аврора""). Благодаря помощи читателей удалось установить заказчика и прежнего владельца судна. 

Итак, разрешите представить полного тёзку знаменитого мореплавателя Крузенштерна: Иван Фёдорович Смирнов, из крестьян, уроженец деревни Новгородово Осецкой волости Любимского уезда Ярославской губернии. После отмены крепостного права подался в столицу, занялся перевозкой грузов на небольшом судне. В 1884 году купил пароход "Сокол", а в 1896 несколько барж для транспортировки каменного угля по Неве и Мариинской водной системе. В 1901-м на смену старому деревянному «Соколу», выведенному из эксплуатации, приходит новый буксир с тем же именем: в Списке речных судов часть 1,-М,1926 значится: «Ленинградским бюро регистра СССР, № 4846, «Сокол», р.Нева и каналы, одновинтовой, железный, осмотрен тех. бюро 13.07.1923 года. Владелец Усть-Ижорская верфь. Размерения 21,34 х 3,81 х 2,44 метра. Построен в 1901 году в Санкт-Петербурге на заводе Смирнова. Паровая машина Компаунд 180 IHP постройки завода Ильс и Бутс 1889 года. Паровой котел того-же завода 48,7 кв.м. 5 атм. Номер судна по порядку в списке Министерства Путей Сообщения (МПС) 1912 года: № 2942, 45ном/180 инд. сил.»

А вот и фигурант нашего дела — буксир «Соколик» — обнаружился там же, в списках МПС 1912 года: «Владелец Смирнов И.Ф. № судна по порядку в списке 2939. № МПС 4470. Имя «Соколик». 15 ном./60 инд. сил. 45х11,2 фут. Корпус, котел, машина постройки 1903 года. Корпус и машина СПб завод Смирнова. Котел Крейтон и Ко. № котла 262 (1903), район плавания Шлиссельбург — Кронштадт». Словосочетание «завод Смирнова» поначалу сбило с толку, рижский след потускнел, но ненадолго: пресловутого завода не оказалось ни в списке русских судостроительных заводов за 1890 год, ни в справочнике «Весь Петербургъ» А.С.Суворина от 1904 года. Как-то сама собой всплыла мысль, что с течением времени значения слов могут менять смысловой оттенок, что подтвердили Толковые словари русского языка Кузнецова и Даля: заводчик — это владелец в общем смысле («Заводный мужик, имущий, достаточный», В.И.Даль), заводила, зачинщик, организатор. Поэтому, хотя Смирнов И.Ф. и был заводчиком пароходов, но судостроительного завода у него, по всей видимости, не было. Тем более, что систер-шипы «Соколика» — «Чайка» и «Ласточка» (порядковые номера по списку завода 189 и 190) строились на верфи «Ланге и сын» в Риге. Буксир «Чайка», по Списку МПС 1906 года под номером 2747, наряду с «Соколом» и «Соколиком», так же принадлежал Смирнову. Помимо четырнадцати паровых буксиров и более двух сотен барж, Иван Фёдорович владел шестиэтажным доходным домом на Васильевском острове, 2-я линия, 29А, построенным в 1906-1907 годах по его заказу архитектором Ф. Ф. фон Постельсом. В доме сохранились до нынешнего времени детали скульптурного убранства фасада, кованые решетки балконов и перил парадной лестницы. После смерти И.Ф.Смирнова в 1911 году его флотилию поделили наследники: сыновья Александр, Иван, Афанасий, Сергей и Павел. Доходный дом был продан действительному статскому советнику А. П. Киселёву, автору замечательных учебников по алгебре, геометрии и высшей математике, неоднократно переиздававшихся и в советское время; по ним когда-то учился и я. Такая вот связь времён...

В декабре 2011-го «Соколик» подняли на слип для очередного капитального ремонта — очистили и заново покрасили корпус, для улучшения манёвренности установили подруливающее устройство; опрессовали топливные танки, полностью заменили электропроводку и внутреннюю обшивку. Кстати, при демонтаже обшивки ходовой рубки, на фанерной задней стенке дивана рабочие обнаружили следующую карандашную запись:

Счастливого плавания!
Плыви, "Соколик" легендарный
омытый Невскою водой,
пусть ты уже годами старый,
но ходишь словно молодой.
Пусть ты не пенил волны в море
и меньше многих кораблей,
но не уступишь и "Авроре"
былою славою своей.
В.Антонов
21.IV.62

Сейчас "Соколик" спущен на воду. Новый капитан буксира, Георгий Ступаченко, отчистил от грязи, краски и окостеневшей смазки рулевую машину и штурвал, восстановив их первоначальный вид. В конце августа приезжали телевизионщики, сняли небольшой ролик о нашем стодесятилетнем юбиляре (посмотреть можно здесь). Казалось бы, всё? Но теперь хочется разузнать, что стало с семьёй Ивана Фёдоровича Смирнова, куда занесла бурная история России начала XX века его потомков... 


Отпуск подходил к концу, а вместе с ним и наличность. Поэтому предложение съездить в командировку пришлось весьма кстати. И в понедельник, 21 октября, я стоял на Московском вокзале в ожидании поезда. На витрине перронного ларька среди прочего съедобного товара были выставлены хот-дог и булка с сосиской. Не знаю, в чём между ними разница, но булка с сосиской вдвое дешевле, поэтому, как патриот, беру именно этот продукт и стаканчик кофе. Устраиваюсь на гранитном крыльце. Завидев пищу, на крыльцо пикирует воробей, с укором заглядывая мне в глаза. Тут же появляется ещё пара его собратьев по перу. Они не наглеют: они, пролетая над головой, просто уверены в своём пролетарском праве на бесплатные крошки. Отщипываю и кидаю им кусок булки — птичий электорат моментально увеличивается вдвое.

Объявляют посадку. В 17-40 зелёная сороконожка скорого №45 плавно отползает от платформы. За окном плывут депо, склады, деревья, площадка для выгула собак... С удивлением вижу на перегоне между улицей Цимбалина и проспектом Славы двухэтажные деревянные бараки в соседстве с высотками, метрах в ста от железнодорожного полотна. Живут же люди.

Двадцать второе, вторник, 05-40. Ярославль. Яро-славль: город, славящий бога солнца Ярилу. Город Солнца встретил пасмурно. Беру такси: улица Корабельная, судостроительный завод. Бюро пропусков. Хмурая тётка в провинциальном платье в мелкий горошек никак не может найти меня в списках облечённых высоким доверием входа на закрытую территорию. Наконец прохожу, и вот мой временный ковчег — буксирный теплоход ОТА-990. Задание на рейс: отбуксировать новый корабль в Калининград. Смысл моего плавания — сопровождающий, ответственный за буксируемый корабль «Денис Давыдов». По сути, ВРИО капитана на не введённом в эксплуатацию плавсредстве. Но при этом на ОТА я нахожусь в качестве пассажира. Капитан-пассажира вместе с представителем завода поселили в носовую каюту нижней палубы, поближе к воде. Отход назначен на среду.

В среду на «Давыдове» устраняются последние замечания Регистра, согласовывается схема и условия перегона: разрешённая скорость ветра — до 12 м/сек, высота волны 1,2 метра на реке и до двух метров в открытых водоёмах. Изначально предполагалось толкать «Давыдов», но заводские спецы упёрлись — корпус алюминиевый, тонкий, и даже при относительно слабом волнении в озёрах и водохранилищах можно легко его помять. В итоге решили тянуть корабль «за ноздрю» буксиром, придерживая корму по реке и в шлюзах дополнительным буксирным теплоходом. Такая схема проводки значительно дороже, да и времени занимает больше, проще и дешевле было закрыть корму мягкими кранцами. Экономя на своих спичках, зачастую сжигают чужое время. Которое, как известно, тоже деньги.

Согласования затянулись допоздна. Официальные заводские лица мёрзнут на причале, всеми правдами и неправдами выгоняя нас в рейс. Один особо ретивый персонаж попытался наехать и на меня, пришлось жёстко осадить: на судне всегда только один капитан (в данном случае капитан головного буксира), и только ему решать, чай-кофе-потанцуем или концы в воду. Но вот акт приёма-передачи подписан, дизеля прогреты, малый назад — пошли.

В восемь утра проходим Рыбинск. Вдоль левого борта тянется красивая набережная, вся в огнях, с церковью на берегу... Управлять судном на реке, да ещё с «хвостом» — сродни слалому на грузовиках без тормозов. Это не океанское безбрежье, где ППСС (Правила Предупреждения Столкновений Судов) нормируют расхождение на расстоянии 30 кабельтовых друг от друга (т.е. более пятисот метров). По узкому извилистому фарватеру ползут вверх по течению стослишнимметровые «Волгонефти», расходясь левыми бортами с летящими вниз неменьшеметровыми «Волгобалтами» на расстоянии оттопыренного локтя. При расхождении со встречкой надо учитывать и парусность корпуса, и инерцию своего и буксируемого судна, да много чего ещё: говорят, штурман за время вахты решает до тысячи разнообразных задач. С утра на вахте старпом, Сергей Николаевич Машков. Буксир с прицепом он заводит в Рыбинский шлюз аккуратнее, чем яичко в корзину кладут: не больше одного реверса, чётко рассчитанный путь судна по инерции! Впрочем, во время этой командировки я имел возможность убедиться в мастерстве и капитана ОТА-990 Саблина Николая Васильевича, и сменного капитана Исакова Александра Вячеславовича: стиль судовождения у каждого свой, но результат одинаково красив. Вспомнились швартовки в бытность мою механиком на пассажирском теплоходе — однажды на подходе к причалу Великого Новгорода я насчитал тридцать семь реверсов главных двигателей! Есть с чем сравнить... За шлюзом встаём на якорь — штормовое предупреждение. У дверей Рыбинского водохранилища уходят в минус целые сутки.

К вечеру пятницы снова встаём на якорь — уже у Череповца, в ожидании буксира «Таймень». Начало рейса впечатляет: больше стоим, чем едем. Наконец входим в шлюз №7 Волго-Балтийского канала. Ночь скрыла за кормой Шексну и Белое озеро с торчащей из воды полуразрушенной колокольней. Идём по речке Ковже. Тихо, как в болоте; вода цвета общепитовского какао отражает облезлые осенние берега. В понедельник с раннего утра буквально падаем в Онегу: если шлюз №7 приподнял нас над уровнем Рыбинского водохранилища на тринадцать метров, то последующие шесть роняют нас на восемьдесят с гаком. Когда Мариинская водная система была только построена, на пути от Рыбинска до Санкт-Петербурга насчитывалось 28 деревянных шлюзов, и весь путь занимал до ста десяти суток — по сути, всю навигацию. Один из тех древних шлюзов сохранился в центре Вытегры.

Капает тихо за шиворот дождь,

вдоль побережья гуляют ветра;

бьёт пароходик мелкая дрожь —

Вытегра.

Голые ветки, осенняя хмарь.

Гулко разносится стук топора:

баньки по-чёрному топит, как встарь,

Вытегра.

В Вытегре бункеруемся, после чего за четыре с половиной часа, по южному краешку Онеги, долетаем до истока Свири. Мыс Вознесения. И снова ожидание очередного вспомогательного буксира. А может, оно и правильно: нечего по ночам бродить, зрение впотьмах портить.

29 октября, вторник. В 08-20 вошли в Свирь. Красивая река. В Ивинском разливе по левому борту видим семью лебедей: папа, мама и лебедёнок. Пытаюсь сфотографировать их через бинокль, но фокус не удался — далеко, снимок размыт. В 16-10 встали на якорь перед Верхне-Свирским шлюзом, буксир «Шахтёр» укрылся за нашим левым бортом. Ветер 15 м/с, дождь летит под углом 30 градусов к горизонту, низкое небо над головой, что тебе снится... На Ладоге того хлеще: волна до пяти метров, нос высунешь — корма сама отвалится. В Питере угроза наводнения, закрывают дамбу. К 18-00 нас срывает с якоря, около часа гремим цепями, раскорячившись и цепляясь за мягкий грунт. Всё это — отголоски пролетевшего над Старым Светом урагана «Святой Иуда». Я не силён в теософии, но название странное даже для либеральной Европы: Иуда продал Христа за тридцать монет, в обмен получив святость из рук Пилата? Власть всегда умело поощряла предательство в её честь.

30-е, среда. Благополучно проходим Свирь, и в 21-00 наш караван выходит в Ладожское озеро. «Иуда» продолжает бесчинствовать: жёсткая килевая качка, волны бьют в подбрюшье, под дых, а небо чистое и звёздное — прямо по курсу болтается Кассиопея, по правому борту раскачиваются обе Медведицы, игриво окатывая нас водой из своих ковшей.

Крепость Орешек, Шлиссельбург. Больше суток согласовывается проводка по Неве, стоим на рейде. Наконец первого ноября трогаемся, на хвосте до Санкт-Петербурга висит «Шлюзовой-156». В половине первого ночи на борт прибыли лоцмана, на маленьком катере с гордым именем «Орёл»: оба за шестьдесят, матёрые мужики с разбойничьим взглядом. Перед стартом мирно пьём чай с пряниками в кают-компании.

Полный ход, плюс течение — скорость получается немалая, навскидку узлов пятнадцать. Вальяжные экскурсионные пароходики, ау: ночь на Неве для работяг, а не для праздных созерцателей — время проводки ограничено, идущим сзади экстренно не затормозить, а вокруг опор разведённых мостов закручиваются хитро сплетённые противотечения, готовые сбить с курса и шмякнуть о гранит вялых и осторожных. Острый ветер с залива вспарывает фарватер, режет глаза, берега расплываются и тонут в кильватерной струе. Прошелестели над головой распахнутые крылья Литейного, Троицкого, Дворцового мостов, сверкнули весёлыми огнями набережные. За мостом Лейтенанта Шмидта (бывшим Благовещенским, позже Николаевским) город тускнеет, шифруется в мокрых подворотнях, стекает дождём по линиям рек и рук. «Ночь и тишина, данная навек…»* В 05-00 швартуемся к причалу Морского вокзала на Васильевском острове. Всё. Стоп машина. Приехали.

 

* Песня «Город, которого нет» из сериала «Бандитский Петербург», музыка: Игорь Корнелюк, стихи: Регина Лисиц.

Фото можно посмотреть на Фейсбуке: https://www.facebook.com/konstantin.rybakov.77/media_set?set=a.618968131495178.1073741831.100001459901793&type=1

ВКонтакте: http://vk.com/album5369764_183080398

или в Одноклассниках: http://www.odnoklassniki.ru/profile/175609669745/album/533785525873

 

Октябрь-ноябрь 2013г.

Эту историю прислал мне Владимир Андреевич Рябинкин. С разрешения автора предоставляю её вашему вниманию, уважаемые читатели.

 

Машка и Сашка

 

Светлой памяти

Александра Георгиевича Гамбургера,

навигатора, посвящается.

 

Одноэтажные домики из отбеленной ветром и снегом древесины. Кое-где деревянный настил по обтёсанному вечным морским прибоем кругляку. Крутые лесенки с дощатыми поручнями. Натянутые от домов к сарайчикам пеньковые, выбеленные солью, канаты. Собачьи будки, крепко сколоченные, заботливо покрытые рубероидом. Порядок в хаосе камня и снега. Это ЗФИ — Земля Франца-Иосифа. Суда-снабженцы «Наварин», «Пономарёв», «Гижига», «Объ» с мая по октябрь курсируют меж островов архипелага. Наша Арктика. Архангельская область, Приморский район. И мы верим, что она нам нужна. На точки — пограничникам, гидрологам и немногочисленным аборигенам — мы доставляем снабжение. Безымянные точки, отмеченные координатами на секретных картах: градус Северной широты, градус Восточной долготы. Керосин вертолетам, солярку вездеходам, уголь котельным. Лук, картошка, квашенная капуста, консервы в жестянках, доски и металл – для строительства светлого завтра в медвежьем углу.

Выгрузка в Арктике – как десантная операция в тылу врага. Из трюма на понтон подают бочки и мешки, сверху быстро натягивают сеть, чтобы не смыло груз, буксирный трос закрепляют на гаке видавшего виды катера с некогда белой капитанской рубкой. Натужно урча, катер тянет понтон к пологому берегу, люди подхватывают трос, закрепляют его на береговой лебёдке и подтаскивают к берегу. Катер цепляет освободившийся понтон и тянет его к пароходу. Работа не останавливается сутками. Вахта сменяет вахту – «четыре через четыре». Надо спешить, лето в Арктике короткое и холодное.

Переход на следующую точку занимает когда четыре-пять часов, когда все двенадцать. Но в конце сентября он может затянуться на неопределенное время. В один из таких затянувшихся переходов я и услышал эту историю. Теперь, сидя в беседке на даче, рассказываю её своим друзьям. История от многочисленных пересказов обросла новыми подробностями, красивыми дополнениями и деталями, которые в силу географической отдаленности объекта опровергнуть не представляется возможным. Она стала почти легендой, в которой бородатые полярники-гидрологи, офицеры-пограничники и солдаты с карабинами через плечо несут нелёгкую службу.

 

* * *

Вторые сутки «Наварин» продвигается в проливах архипелага ЗФИ, раздвигая мощным корпусом битый лёд. Команда в привычном послевахтенном ритме прогуливается по главной палубе, встречается на юте, курит-балагурит. «По правому борту – белые медведи!» — объявляет вахтенный штурман. Щелкают затворы фотоаппаратов. Десятки глаз с любопытством следят за хозяевами Арктики.

Пароход упорно движется вперёд. Льдины с медведями отдаляются, вот их уже не видно, и какой-то бородач в армейской ушанке произносит: «Кто был прошлую навигацию на ЗФИ, не даст соврать …» — любопытство берёт своё, его окружает толпа, и рассказчик, закуривая, продолжает. «... На этот пост мы добирались на белом теплоходе «Клавдия Еланская». Я знал, что на точке буду отвечать, кроме прямых обязанностей, за работу котельной и подсобного хозяйства. Одно дело – знать, совсем другое дело – увидеть. Вся подсобка состояла из десятка поросят и огромной свиньи-кормилицы Зорьки с двумя рядами отвисших сосков, к которым то и дело прикладывались пятачками вечно голодные поросята. Кормилица была настолько ленива, что солдату-подсобнику приходилось её перетаскивать за ноги с места на место, когда он убирал в хлеву.

Сбоку к свинарнику примыкала котельная с угольным сараем, забитым под самую крышу мешками с углем. В углу котельной на печи, в огромном закопченном чане, булькала похлебка для свиней. Боец в засаленной телогрейке время от времени подкидывал в топку уголь, поддерживая «вечный огонь». Большой деревянной лопатой шевелил в чане. Тут же стоял топчан, покрытый полосатым матрасом, покосившийся стул и небольшой столик со свисающими по углам обрывками прошлогодней газеты «Красная звезда». Армейский нож и открытая банка тушёнки дополняли картину благоустроенного солдатского быта.

Изголодавшиеся за долгую зиму песцы не боятся человека, медведи по одному, чаще по двое патрулируют окрестности. Без карабина дальше ста метров от заставы не отойти. Но и стрелять по занесённому в «Красную книгу» медведю нельзя, только рядом, по камням, чтобы напугать. Они как будто знают свои права и разоряют склады с провизией, перекатывают бочки с соляркой в надежде поживиться. Одно слово – веселятся. Повадилась и к нам медведица с подростками. Мы отгоняли их, как могли – шумели, стреляли, травили собаками. Да не любая собака побежит на взрослого медведя. Особенно медведицу привлекал свинарник, который мы усиленно охраняли. С северной стороны он был прикрыт невысокой, отвесной скалой, с трёх остальных сторон мы натянули стальной трос и развесили пустые жестянки из-под консервов. Месяца два медведи ходили вокруг котельной и свинарника, нюхали-выглядывали, готовились к штурму. И настал-таки этот день.

Солдатик, как всегда, по заведённому однажды распорядку, засыпал в чан картошку, свеклу, остатки обеда. Налил горячей воды, крутанул туда-сюда веслом, подбросил в топку угольку и уселся на топчан подремать. В чане булькало, за стенкой визжали поросята. Зорька поднялась сама, похрюкивая и постанывая, и переваливаясь на коротеньких ножках, забилась в дальний угол. Солдатик сильно удивился такому поведению свиньи, встал и пошёл поглядеть, в чём дело. В этот самый момент провалилась часть крыши над печкой и огромная медвежья туша со всего маха влетела мордой в чан. Варево разлетелось по всей котельной. Дикий вой снёс еще пол крыши. Медведь рванул, что было сил, в угольный сарай, разметав по пути мешки с углём. Наконец ломанулся в приоткрытую дверь, сорвав её с петель и, виляя огромным задом, косолапо загребая мох и камни, чесанул в тундру.

«В ружьё!!!» — я орал так, что с ворот отвалился наличник, больно саданув меня по хребту. Погоня была недолгой, сухо застучал «калаш». Медведь ткнулся мордой в снег и затих. Осмелевшие собаки с визгом и лаем драли ненавистного зверя. Мы молча шли к посёлку. Навстречу бежал Василичь, гидролог. «Это было нападение» - твердил он как заклинание. «Точно. Нападение. Все видели. Тебе даже адвокат не понадобится»* - успокаивал он меня.

День выдался солнечным и тёплым, по здешним меркам. На внешнем рейде в ожидании разгрузки стоял «Павел Пономарёв». Счёт времени давно был потерян, круглые сутки мы катали бочки с соляркой и керосином, таскали мешки и ящики с продуктами. Я заметил отсутствие собак: обычно они крутились рядом или лежали у валунов, грелись на солнце. Наконец наступила передышка. «Обь» снялась с якоря, одарила бухту шапкой черного дыма из трубы, протяжным гудком распрощалась с Арктикой. «Пономарёв» медленно разворачивался, готовясь занять место в бухте под разгрузку. Собак так нигде и не было видно.

Трое солдат во главе с Василичем освежевали медведицу, её шкура теперь висела высоко над землей, на шесте, чтобы наглые песцы не порвали ее в клочья. «Где же собаки?» - спрашиваю. Гидролог махнул рукой в сторону тундры: «Гоняют молодого медведя за той сопкой». Вооружившись «калашом», я и ещё двое солдат направились в тундру. Шли мы около получаса. Внизу, в узкой и глубокой долине, наполовину освободившейся от снега, толкая друг друга и заливаясь лаем, хороводом кружились собаки. Почуяв наше приближение, они добавили громкости; мохнатый вожак стаи подбежал к нам и снова скрылся в лощине.

Я передёрнул затвор, досылая патрон в казённик, большой палец лёг на предохранитель. Мы всматривались в отчаянный собачий хоровод, но медведя не видели. Спускаемся – решил я. Минут через десять всё стало понятно: прижавшись спинами друг к другу, в снежной яме лежали два маленьких желтовато-серых комочка. Они изредка огрызались на собак; по- видимому силы оставляли их, прошло почти пять дней, как мы покончили с медведицей. Собаки своим лаем спасли медвежат от голодных песцов. Теперь наша очередь спасать.

Медвежата поначалу царапались и кусались, но вскоре успокоились на руках у солдат, тыкаясь черными носами в пуговицы на бушлатах. Держать нам их было негде, пришлось запустить в свинарник к Зорьке. Так появились у нее два новых сосунка на воспитании – Машка и Сашка. Она не возражала, скорее из-за природной лени, чем от врождённого страха перед опасным зверем.

Полярный день подходил к концу. Солнце все глубже ныряло за горизонт. Крышу в котельной солдаты кое-как залатали. Зорька заболела, не выдержав переживаний последнего летнего месяца и сквозняков, подхватила воспаление легких. Василичь колол ей пенициллин, накрывал огромным соломенным тюфяком, пытаясь согреть, расставлял вокруг вёдра с горячей водой. Но это не помогло, через некоторое время четверо солдат погрузили Зорьку на сани и увезли в тундру.

Осиротевших во второй раз медвежат решено было переправить на Большую землю. Их долго готовили к этому путешествию: через день устраивали баню, сажали в огромное корыто, натирали хозяйственным мылом и терли мочалом, поливая подогретой водой. К приходу ледокола «Киев» Машка и Сашка стали больше походить на медведей, чем на поросят. Вот так эта парочка очутилась на ледоколе... Что дальше, спрашиваете? Да шут его знает, пристроили, наверное, в зоопарк какой-нибудь. Надеюсь, что не разлучили, и что они по-своему счастливы...» Бородач достал очередную «Беломорину», задумчиво помял её, складывая мундштук гармошкой, и снова засунул в пачку. «Судовое время одиннадцать часов тридцать минут. Экипаж и пассажиры приглашаются на обед» — хрипит транслятор. Идём домой.

 

P.S. В зоопарк медвежата не попали, их взял на воспитание навигатор ледокола А.Г. Гамбургер. Медведи очень любили полоскаться в воде, периодически их опускали на верёвках за борт. И вот одна веревка наконец не выдержала – лопнула, и Машка попала под винты. Сашка вместе с «папой» Александром Георгиевичем перешёл на ледокол "Мурманск". В 1970-м году Сашку подарили Президенту Финляндии Урхо Калева Кекконену (фин. Urho Kaleva Kekkonen, восьмой президент Финляндии). Вот такая история. Сохранилась плохонькая фотка Александра Георгиевича и Сашки, как раз на л/к "Мурманск".

 

Декабрь 2011г.

В.А.Рябинкин. г. Орел (под редакцией К.П.Рыбакова)

Additional information